научно-популярное приложение к газете "Голос Армении"
Menu

О ЗАВИСТИ

Как избавиться от зависти?

Первое свойство гения – творческая плодовитость. Оно же и первое свойство графомана. Только у гения это идет от богатства идей, а у графомана это механическое,  усердие трудоголика. Второе свойство гения – громада сообщения. Здесь графоман малость отстает. Третье свойство гения – красота идеала. Ни о чем таком графоман даже  не слыхивал. А если и слыхивал, то возвышенность души так просто не нагуляешь. Не слыхивал графоман и о том, что гений есть пролагатель путей. Четвертое свойство гения – божественное вдохновение, отчего у авторов шедевров и создается впечатление, что им помогает творить Бог (небесный диктант). Графоман же уверен, что все, созданное им, есть только его заслуга. Он прав: Бог в бескрылое не вмешивается… Короче, графоман – это человек с плохим внутренним слухом.

ТЕПЕРЬ ПОСМОТРИМ, ЧЕМ ОТЛИЧАЕТСЯ ГЕНИЙ ОТ ТАЛАНТА. Здесь все проще: талант – это как бы некоторое недоразвитие гения. Тигр и кошка. То есть вопрос масштаба. Кем окружен гений? Имитаторы, последователи, ученики. Имитатор (эпигон) зациклен на одной какой-то находке гения в основном в области формы (скажем, на технике письма) и бежит все по одному и тому же кругу. Последователи доводят идеи гения до полной неузнаваемости. Пускают по ветру главное. Кстати, последователей от преследователей отличают всего две буквы. В жизни они тоже близко подходят друг к другу.

С учениками дело обстоит сложнее. Это то, от чего, как говорится, храни Бог. Ведь число объявивших себя учениками (особенно после смерти гения и пророка) множится с головокружительной быстротой. Каждый говорит, что он внимал и близко видел Явление, и уже тогда знал, кто перед ним... Пойди проверь – ведь побиваемый каменьями гений был отвержен при жизни и в отечестве своем пророком не был. А был оборвышем в отечестве своем. На то и отечество, чтобы не внимать и не воздавать. Отечество любит лишь "отеческие гроба", шлейф легенд и запоздалое раскаяние. С этим явлением бороться бесполезно: так устроен человек.

Кем еще окружен гений? О, есть и еще одна фигура среди частокола, среди облепленности личинами современников. Эта рыбка покрупнее. Завистник – это по проницательности уже нечто почти соравное гению. Это не мелкие ученики. Он безусловно интересен гению и пророку хотя бы тем, что первый и с лету ловит то, к чему слепые современники придут лет через сорок, если не позже. Внимательный, пристальный взгляд завистника, его недобрая проницательность и дар ускоренного усвоения – о, какие глубины, какая восприимчивость, если бы не бесплодие и коварство! Недаром так охотно играет Моцарт именно Сальери, ибо знает, в какую душу роняет звуки, с какой повышенной готовностью к восприятию имеет дело. Знает, конечно, и то, как использует Сальери свое проницательное умение распознавать, кто именно перед ним.

Но неужели гений окружен только личинами вместо ликов, неужели ничего человеческого нет вокруг него? Отчего же, ведь всю его короткую земную пору с ним Бог и добрая старушка-соседка, чтобы было кому смежить его веки. И у ворот кладбища синьор Сальери, пришедший проводить, чтобы удостовериться... Удостовериться, но и погоревать. Ибо пустынно отныне и для него все на земле, ведь он рожден для недоброго действия, а на кого теперь обрушить его? На мелочевку учеников, на невыносимую, непоправимую серость прочих? Не то что сокрушительной зависти – даже взгляда в их сторону они не стоят. И, провожая в последний путь молодого усопшего, синьор Сальери знает, что путь этот надолго, надолго последний... Что следующий подобный путник на этом пути появится еще очень-очень нескоро.

ЗавистьТЯЖЕЛОЕ БИОПОЛЕ ЗАВИСТИ! С тяжелым чувством приступаю я к разговору о тебе. Но ты повсеместно, вездесуще, ты – вечный аккомпанемент любой неземной мелодии, а потому обойти тебя, говоря о чем-то божьем, невозможно. Тень сопровождает солнце. И чем ярче свет, тем чернее тень. Соратники, не соратники, но вечная пара. И один знает природу другого как никто, потому что и сам – часть природы соперника. Свет – это нечто преодолевшее тьму, вставшее из тьмы, победившее тьму. Тьма же – это задержавшаяся стоянка на дороге к свету. Часть задержавшихся никогда не дойдет... Но они хорошо знают, что значит  дойти. И бесконечно, больше жизни жаждут невозможного. Однако невозможное невозможно.  Изволь созерцать оазис из собственной бесплодной пустыни. И как же завистник клянет этот дар (дар напрасный, но не случайный). К чему это знание, если вожделенный берег недоступен. Дано лишь лицезреть свет на том берегу. Лицезреть и точно воссоздавать воображением все его несказанные возможности. Мучительный дар. Когтистая месть. За что?

Вероятно, за что-то...

Прежде всего за то, что сует нос в верховную раздачу, хочет чуть ли не участвовать в ней, диктуя Богу, кому и сколько дать, и порицая Его за щедрость в одном случае и скупость в другом. Как будто не Богу, а ему, завистнику, виднее, что и в каком количестве сложить к ногам "гуляки праздного". Зачем посыпать ветреную голову щедротами, обделяя трудяг, людей тщания, верных, преданных делу, – таков недоуменный вопрос завистника. Грубо, ничтоже сумняшеся, без должного пиетета вторгается, вламывается он в скрытый замысел Божий. Ему неведомо, что "усилие одних овладеть тем, чем другие овладели без усилия, оскверняет усилие" (Антонио Поркья). Человек готов отдать все свое имущество, всю свою жизнь любимому делу. Делу, которое другой делает беспримерно лучше, причем играючи? Нет, желчно говорит Сальери: либо не давали бы этого слепящего сознания собственного унижения, либо не дозировали бы дара.

Хочется спросить завистника: а как насчет правды там, в твоих внутренних мирах? Там ее доищешься? Ведь при твоей способности уходить от истины, оставлять от истины труху, чтобы не огорчать себя, любимого... Да, завистник – это человек, который знает себя... Знает, сколько ему дано. О, если бы он мог хоть чуть-чуть польстить себе там, в своем бессознательном! Но это невозможно. И не потому, что он так уж честен, а потому, что умен и, увы, проницателен. Вслух можно и завысить несуществующее, но в душе своей какой смысл говорить неправду. Беспощадная правда стоит перед его внутренним взором, не мигая. И тогда он, чтобы не надорвать сердце, поддается самообману, тешится самообольщением, наращивая его. Как сказал кто-то из святых старцев, зависть – это скорбь по чужой гармонии, таланту и благополучию.

Всякое зло – это напряжение, напряженное состояние. Зависть – одно из опаснейших и грандиознейших душевных напряжений, уводящих человека от гармонии столь далеко, что возврат подчас уже и невозможен. Завистник – это внутренний капитулянт. Чувствующий (инстинктивно), что ему не дано, что вожделенное ему не по силам, что он так не может. Но сознаться самому себе уж очень не хочется. И он начинает уговаривать, убеждать себя в общеполезности своих неблаговидных действий. Направленность его неосознаваемых мыслей примерно такова: "Что толку, если Моцарт будет жить и новой высоты еще достигнет!" Ведь жизнь все равно сера, и лишние две-три ангельские высоты только еще больше подчеркнут эту вездесущую плоскую серость, после них станет еще нестерпимей. И завистник преисполняется сознания своей миссии. Сознания, что он гигиенист бытия. Он даже сознает свою полезность. А сознание своей полезности, нужности – это потребность каждого человека. Без этого жить нельзя. Так что здесь личность прилепилась к чему-то очень существенному. И пусть все ценности в данном случае перевернуты, извращены, завистник гонит эту мысль, оттесняет ее на задворки сознания.

ЗавистьУколы совести? О, это не доминанта его душевного мира. Не то чтобы их совсем не было. Если бы их совсем не было, где-то в глубине духа он не осознавал бы того, что делает (а он это осознает), и нечто в собственном бессознательном не мешало бы ему всю жизнь (а это ему мешает). Но он умеет преображать эти толчки, подвергать их такой пластической обработке, одевать в такой маскарадный костюм, что даже сам в конце концов с трудом находит концы и нащупывает начала. Самовнушение его работает неустанно (завистник во всем труженик), и волны все новых и новых внушений несут успокоение его сердцу. Где-то какая-то отдаленная правда порой восстает, конечно, со дна его сознания, но ее подавленные импульсы все слабее, слабее, слабее... Отравить его жизнь они уже не могут.

Единственное, что отравляет, - это мысль, что желанного упоения жизнь его так и не получила. Устранив все, он ничем не скрасил собственного безрадостного существования. Раздраженное уныние осталось при нем. И он опять вынужден гнать уже следующую мысль – мысль о том, что константа его душеустройства с соперником никак не связана... Что не Моцарт виноват в его неспособности найти точку упоения, а, стало быть, и успокоения... И что злодейство было напрасным, ибо все внутри, внутри нас, а не вне. Что искать вне может только слепая молодость. И что покой как награда дается только тем, у кого сердце чисто. И что более чем истинно говорил Тот, Кто говорил: "Пока не обратитесь и не будете как дети..." В какие двойные тупики зашла душа! Но прочь, прочь и эта страшная мысль! Все идет хорошо.

Хорошо? И он взглянул в зеркало. Злоба собственных глаз была ему ответом. А можно ли исправить глаза? И эти неприятно провисшие губы. Следствие долгих внутренних монологов, ответом которым было молчанье внутренней правды. Жизнь прожита, герр Сальери. Вернее – изжита постылая.

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НЕ МИЛ САМОМУ СЕБЕ. И даже не спросишь: за что эти казни? Ибо он знал – за что. Каждый из них знает... И каждый из них все-таки снова и снова идет этой дорогой. Даже подозревая о тех тупиках, которые ждут его в конце. Ну не может человек смотреть на солнце, не мигая. Казалось бы – не смотри. Но не поворачивать голову в сторону солнца он тоже не может. Все слепящее и великое привлекает его. Совершенство, красота, гармония, любая отмеченность Богом, полнота свойств. Он следит за Богом и за раздачей его щедрот. Придирчиво инспектирует эту раздачу, потому что у самого руки пусты... Но пусты ли они потому, что "пряников все равно не хватает на всех"? Вроде бы у Бога не может быть дефицита. Или все дело в том, что Бог всегда дает за что-то?..

"Слишком мало дал, чтобы взять" (не помню где прочла). Скупая закрытая душа не получает ничего. Так сколько же раз мы приходим в мир, ибо что-то дать нужно еще до рождения? И, видимо, очень, очень задолго до нашего рождения...

Привет, старина ген! Опять мы свернули к тебе.

А в какой области жизни вы обходитесь без меня? – улыбается наш старый знакомец. – Я создан во вдохновенную минуту.

Истинно так, старина. В особо вдохновенную минуту! Как всякий шедевр.

Грех серости. О, это бы еще ничего. Но дело в том, что завистник – полусер. Можно представить себе, как ему невыносимо это сознание: полная серость была бы предпочтительней, ибо блаженно не ведала бы о собственных полувозможностях, почитая себя в своей уютной слепоте пупом земли. А тут острое сознание, острый взгляд (ведь надо и самому иметь кое-какие горизонты, чтобы столь глубоко осознавать заслуги другого), умение видеть вещи и неумение обманываться. Какое испытание для гордости. Для непомерно раздутой болезненной самооценки.

Невинная самоедская страсть? О нет. Вид преступления. Древнего преступления.  Всегдашнего. Сколько существует на земле человек. 

Обереги от завистиСлучайный одинокий завистник не слишком страшен. Возможно, даже желателен (стимулятор). Страшен завистник, опирающийся на сплоченную группу, имеющий силу и власть, использующий людей, которые в лучшем случае не ведают, что творят, в худшем – ведают, но охотно исполняют волю нужного и полезного им человека, а то и действуют из симпатии к себе подобному, низменному.

Так бывает: занимается человек своим делом и всем мешает. Потому что все вокруг заняты не своим делом. Так что же, всем менять профориентацию? Нет, лучше убрать этого одного...

И все-таки даже сбитый с ног талант чаще всего встает на ноги, возрождается, продолжает свою дорогу. И здесь мы имеем дело не столько с мужеством, сколько с какой-то неустанностью в его душе, и эти неустанные поиски скорее задушат талантливого человека, чем позволят не считаться с ними. Он пленник чего-то разворачивающегося в нем самом, каких-то скрытых, самому ему неведомых процессов, над которыми он не властен. И если эти скрытые процессы еще в полной силе,  никакая зависть сломить талант не сможет, как бы ни портила она настроение носителю этого таланта. Ничего, сникнет, но и неизбежно воспрянет. А вот если что-то в нем самом кончится, заглохнет навсегда, – тогда даже отсутствие завистников и полная благожелательность обстоятельств не помогут. Потухший огонь – он и есть потухший огонь. Его даже завистники оживить не могут. Да они и покидают мгновенно такого потухшего человека, как отары кочевников покидают предельно обглоданные, вытоптанные места пастбищ. Теперь живи, Моцарт. Только вот беда: может ли жить Моцарт с замолкшей в его груди музыкой сфер? Конец земной дороги непостижимым образом связан с концом дороги творческой (если, конечно, это не одно и то же).

ТАЛАНТ, НЕИЗМЕННО ВСТАЮЩИЙ НА НОГИ, продолжает дорогу еще и потому, что он, можно сказать, запрограммирован на красоту и долго пребывать в чуждой ему разрушительной, дисгармоничной стихии не может. Каждое утро вера вновь жива в его душе. И он вновь идет за своим божеством – красотой идеала. Той, в которую не верят сальери.

Красота идеала? Сальери кривит в улыбке губы: он не столь наивен, чтобы верить в подобную чепуху. Но вот однажды во время случайного беглого разговора с Моцартом в театре Сальери воочию, крупно увидел в Амадее эту наивность – тот горячо и открыто делился с кем-то. Значит, эта пелена есть, существует в мире? И не из нее ли черпает талант всю свою магическую силу?

Горячая открытость сердца, готовность признать и за другими подобные высоты души... Герр Сальери никогда не знал за собой такого наива. Не знал и даже гордился своим глубоким постижением людей и жизни. Так что же, это была мелкая орлиность? И даже орлу лучше смотреть не под ноги, а ввысь? Значит его опять обманула судьба, обделила, обокрала, надсмеялась над ним: без этого воспаряющего наива нет творчества.

И ненависть в его сердце еще больше сгущается, набухает, чернеет. Опять ушли вперед без него. "Зависть никогда не знает праздника" (Фрэнсис Бэкон).

Моцарт подносит бокал к горящей свече. Вино глубокого тона крови. Он знает, что на дне бокала яд, и грустно застенчиво улыбается: днем раньше, днем позже...

Он знает, что Сальери не знает, что он знает о яде. Он знает об этом, как, впрочем, и обо всем остальном на свете. Это Мартынов не знает, чем завершится завтрашний поединок, а Лермонтов все знает наперед. Годом раньше, годом позже...

Это случится именно потому, что нельзя безнаказанно все знать наперед, видеть все насквозь. Как Моцарт яд в бокале вина. Нельзя. Всеведенье воспрещено. Ну хотя бы потому, что оно не всем под силу... Благодушны и независтливы только слепые и простодушные. И еще равнодушные. А также поверхностные и эгоистичные, занятые лишь собственной персоной.

"Превзойти. Нажить врага" (Амброз Бирз). К счастью, большинство людей лениво и слишком поглощено мышьей беготней. Иначе кровь лилась бы более широким потоком.

Но Сальери не спешит. Он всевидящ, хотя и не обладает всеведеньем. И меньше всего он занят собой. Он трудяга. Этого у него не отнимешь. И именно потому, что он не спешит, как большинство людей, он умеет вглядываться. Правда, не добрым взглядом. Он знаток. Повторяю, именно ему Моцарт играет с особым наслаждением, потому что знает, в какую душу бросает звуки. Ветер с особым вдохновением шумит в тех ущельях, которые рождают эхо. Сальери умеет ценить все неординарное, выдающееся. Маэстро Сальери подходит вплотную к клавесину, за которым сидит Моцарт: нельзя упустить ничего – не только движенья рук, но даже движенья глаз...

А ТЕПЕРЬ СТУПИМ НА ТРЕЗВУЮ ПОЧВУ РЕАЛЬНОСТИ. Верю ли я, что Сальери отравил Моцарта, что Моцарта вообще отравили? Нисколько. Но при этом не приоткрывает ли легенда об отравлении некую характерную жизненную коллизию, которая вновь и вновь будоражит умы исследователей? Приоткрывает.

Зависть – чувство настолько распространенное, жгучее и сложное, что здесь пушкинский "Моцарт и Сальери" стоит на вершине не только художественной, но и психологической литературы, рядом с прозрениями Шекспира в этой области. Литературная "версия" открывает глубины гораздо большие, чем это могла бы сделать сама правда факта, имей он место. Беда проницательнейшего Сальери заключалась в том, что он неправильно прочел свое призвание: он был скорее исследователем музыки, чем композитором. (Причем музыковедом он был бы выдающимся.) Беда, которая постигает и сегодня сотни скорее интерпретаторов и комментаторов, чем творцов. Но, зайдя не туда (ибо – лакомое, да и на вторых ролях никто не хочет быть), из тупика никто уже добровольно не возвращается: человеческое самолюбие – жгучая вещь.

И тогда остается яд, брошенный в чужие бокалы... Или каверзы и препятствия, чинимые гению. Но, как правило, ничто удовлетворения не приносит. Ибо нельзя отменить уже созданного. И рукописи не только не горят, но вечная красота их со временем разгорается. И потому, чтобы хоть как-то запомниться потомкам, у Геростратов и Сальери есть единственный выход: бросить яд в бокал Моцарта, чтобы навсегда прилепиться к имени того, кого люди уже никогда не забудут. Но ситуация настолько вязкая и бумерангообразная, что можно сказать, что Сальери отравил не столько Моцарта, сколько всю свою дальнейшую жизнь (каждый день – пытка памяти). И не только жизнь земную, но и загробную (вы бы хотели такого страшного бессмертия? Славы отравителя? Вечной, несмываемой славы отравителя?).

Как говорится, врагу не пожелаешь...

Заметил ли кто-нибудь из исследователей и подхватывателей этой легенды одну очень странную деталь, можно сказать, ахиллесову пяту мифа об отравлении? Ведь что характерно? А то, что Сальери со своим бокалом с ядом появляется после создания "Реквиема". Не раньше. Отравил? Нельзя отравить того, кто уже пишет "Реквием"... Добавим – такой "Реквием". Он ведь уже и сам... Любой яд просто принесет ту же самую смерть, к которой Моцарт и так уже подошел. Так был ли яд? Более чем сомнительно. Моцарт умер, говорят современные врачи, либо от воспаления почек, либо от воспаления суставов, к которому, как они полагают, "случайно, по роковому стечению обстоятельств", присоединилась сильная простуда (да не бывает, не бывает случайным роковое стечение обстоятельств: роковое – значит уже не случайное...). Плюс к этому его лечили обильными кровопусканиями (мода того времени). Организм Моцарта очень ослаб. Как полагают, резкое повышение температуры от простуды усугубило ход болезни.

БОЛЕЗНЬ НАПОЛЗАЕТ НА БОЛЕЗНЬ. Это бывает, когда иммунитет на нуле. Этого снижения сопротивляемости собственного организма, конечно, не может не чувствовать гений. Причем загодя. Вот откуда черный человек (нервное истощение, страхи, галлюцинации) и "Реквием" (предчувствия, траурная месса для хора, а хор – это горнее). Кстати, я бы отнесла к ранним предчувствием конца и "Дон-Жуана" (безотчетное воспоминание об отце в фигуре Командора, с этой железной рукой, от которой не освободишься даже за гробом родителя). Неотвратимый трагизм уже тогда призывал Моцарта, владея его душой. В этом смысле "Дон-Жуан" и "Реквием" схожи по сгущению приближающейся тьмы, ощущению рока. И то, что между ними пролегла "Волшебная флейта" – прощание со светом, истинно моцартовская вещь, – напоминает мне срединную часть "Похоронного марша" Шопена: нездешний свет между двумя жутями, радость нездешнего луга, залитого светом и пением птиц. Душа еще хотела бы верить в несбыточное. "Да минет меня чаша сия!" Но миг прошел, и, покорный Отчему зову, Сын клонит голову: "Впрочем, пусть будет не моя, а Твоя воля".

Зачем мы были на земле? Пришел, чтобы продемонстрировать взлеты, от нас не зависящие. Дарованные нам в ответ на непосильность судьбы.

Среди яркого, нестерпимо яркого света стоит фигура в черном. Зловещая. Сухая. Сама себя высушившая. С искаженными судорогой правильными чертами лица. Мильон терзаний – это бывает не по одним только возвышенным поводам. Изведешься и завидуя. Кладбище. Почти никого из провожающих в последний путь. Общая могила. Ранняя смерть.

Все мало. Ничто души не веселит. И мальчики кровавые в глазах.

И застаивается желчь, застаивается. Хотя ей бы весело истечь, ибо под солнцем места хватит всем, и любое место неповторимо. Но возлюбившим чужое место, а не свое собственное, – нет покоя, нет покоя, нет покоя. И тогда они, чтобы хоть немного ослабить муку, собственноручно открывают шлюзы... И приходит в мир коварная молва, яд, нож, предательская пуля, пожар в мастерской живописца, сгоревшие рукописи, убитые дети, грязный, разнузданный пасквиль, украденные идеи, разбитые скульптуры, похищенные деньги, введенные в заблуждение гнусной сплетней современники, изъятие из готового уже номера журнала публикации, снятие с репертуара пьесы, убитый счастливый соперник-любовник, искалеченная рука великого пианиста, отчаяние самоубийства...

"Живи незаметно", - сказал древний грек. Как это сделать при слепящем даре, не повинующемся тебе, живущем по своим собственным законам? Как?

Устрани себя, как Шекспир. Чтобы не нашли того, кого можно убить. Заметай следы. Откажись даже от достойного, заслуженного имени, пусти бессмертие по ложному следу.

Горько? Бесспорно. Но иначе убили бы уже в пору создания "Гамлета". До "Короля Лира" дело не дошло...

"Молчи, скрывайся и таи и мысли и мечты свои". "Доискивайтесь смысла, но молчите". "Боги любят сокровенное и ненавидят явное". Успокойте душу завистника – молчите. А не можете, тогда принимайте вечную пару бытия как данность. Если бы солнце начало бояться тени, жизнь бы остановилась. Смело идите на небосклон. Тень, как и лед, боится только одного – солнца. Но обратный процесс – зашвырять солнце льдом – еще никогда и никому не удавался.

 

Опубликовано в Взгляд
Прочитано 94 раз
Оцените материал
(0 голосов)
Теги эссе,

Оставить комментарий

Убедитесь, что вы вводите (*) необходимую информацию, где нужно
HTML-коды запрещены

Наверх