научно-популярное приложение к газете "Голос Армении"
Menu

ДАЧА

Дары огорода

      Живу одним днём. В будущее не заглядываю. Зачем мне? Всё в руках Всевышнего. Вот и не гадаю я ни на картах, ни на бобах, ни на кофейной гуще. Встану утром, помолюсь – и в новый день. Что придёт – то и моё. А мечты…  Мечты не возбраняются. Лежи себе, мечтай.  Очень даже полезная вещь – мечта. Иногда всё складывается в удачный алгоритм – фантазии, стремления, упорство, удача – глядишь, и материализовывается твое сокровенное.

     И я мечтала, долго – долго. Но вот забрезжило нечто, и я поняла, что пора. Пора складывать все четыре составляющие в свой волевой кулак и прокладывать им дорогу к своей заветной цели – к даче.

    Каждое утро, выходя на балкон своей прекрасной квартиры, обращённой к почти девственному лесу, обжигаясь свежесваренным кофе, я поворачивала голову на восток, чтобы полюбоваться восходящим солнышком. Глаза начинали слезиться. И мне приходилось переводить свой взгляд  в противоположную сторону, туда, где возвышалась самая красивая в мире зелёная гора ( для вас-то, конечно, горка, так, метров сто высотой ). Слёзы уже не текли, но умиление не проходило. А ещё там, у её подножия, белел маленький-премаленький домик, окружённый осыпающимися террасками и огороженный покосившимся забором. Вот о нём я и мечтала.

- Ты не знаешь, чьё это хозяйство? – спросила я свою подругу Люду.

- Знаю, это Саакяновская дача, а что?

- А ты не смогла бы узнать у Риммы Васильевны, не хочет ли она её продать? Муж – то помер, и туда вроде бы никто не ходит.

Люда узнала и назвала мне очень скромную цену. И я, боясь спугнуть удачу, отдала Римме деньги и только потом пошла осматривать теперь уже свой, свой, свой – ура!!!! – дачный домик.

Мне сразу всё понравилось, и я  почувствовала себя его полноправной хозяйкой. Хоть и документов никаких на него не было, да и не могло быть. Покойный Саакян, царствие ему небесное, сам себе, как и все селяне тогда, лет тридцать назад, нарезал себе надел, слепил из кирпича прехорошенькую будочку, а чуть повыше сварил из листового железа ещё одну – так, на всякий случай. Понаделали с Риммой террасок – горка-то крутая, посадили черешен, виноград, хурмы пару. Тут он и обитал, в основном, летом.

Я недолго довольствовалась славным минимумом Саакяновского наследия. Захотелось большего. Пристроила (Зура строил, любимый строитель) к домику верандочку с коридорчиком и туалетом. Дальше – больше. Мансарды захотелось. И это слепили. Так хорошо вышло! Внизу настоящую печку поставили – для зимы.

Поздней осенью сидим на даче. В печке огонь горит, в сковородке – картошка на сале шкворчит. Тепло, уютно! Тут Люда и говорит:

- А давай живность заведём.

- Какую? – спрашиваю.

- Курочек, кроликов, свинок…

- Давай! – говорю.

- А мой Борька будет за всем этим приглядывать.

- Это сказка,- говорю, - я о таком и не мечтала. Боря, ты согласен?

- Девчонки, да для вас – всё, что угодно! А на пузырь будете давать?

- И на пузырь,- говорим, - и на закуску.

- Когда перебираться?

    И завели мы курочек, десятка с два, кроликов откуда-то Люда притащила, а потом ещё у соседа Аркаши трёх поросят купили.

    Теперь по утрам, ещё до восхода солнца, ещё до дежурной чашки кофе, я брала в руки бинокль, одолженный у зятя ( для дела! ), и направляла его окуляры в сторону своей воплощённой мечты. Там уже были слышны нетерпеливые голоса проснувшихся раньше меня кур с двумя петухами, чуть приглушённые визги вечно голодных поросят, спрятанных в наспех сооружённом сарайчике, и только кроликов не было слышно, потому что…  потому что кролики не разговаривают, а тихонько себе ждут, когда неопохмелённый Борис Палыч насыплет в их кормушки пшеницы, потому что за травой ему ходить было лень.

    Я, как заправский фермер,  эксплуатировавший всего одного, да и то  нерадивого работника, нервно вызывала Бориса Палыча по сотовому телефону, который он с похмелья никогда не мог найти.

- Почему опять гвалт на всю округу? Почему скотина не кормлена? Чем ты там занимаешься?

- Ир, ну чем я могу заниматься? Ищу водку. И пока безрезультатно. У тебя ничего нет? Славик на работу ушёл? Можно, я прибегу?

- Да, иди уже, да побыстрей.

   Борька быстро выпивал полстакана водки, закусывал холодной котлетой и убегал хозяйствовать. Чуть позже к нему присоединялся Виктор Борисыч, которому всего жальче было неразговорчивых кроликов, для которых он собственноручно рвал траву и менял в поилках воду.

-  Знаешь, нам нужна собака, - сказал однажды Борис Палыч, - ведь я же пью… Напьюсь, как свинья, и сплю беспробудно. А вокруг такая нехорошая молодёжь шастает! Всё норовят курицу стибрить. Ты-то вот не знаешь, а трёх-то курочек уже нет.

- Как – нет?

- Нет… Куда они делись, ума не приложу! Может, пацаны украли, может, ласка передушила, может…

- А, может, вы с Виктором Борисычем съели?

- Да как ты могла такое про нас подумать?! Мы же преданные тебе люди! Совести у тебя, Ирка, нет!

- Ладно, ладно, заводи свою собаку. Мало мне было дармоедов, тащи и её.

    Назавтра на даче появился симпатичный щенок. Его принесла Люда и долго рассказывала о его родословной. Оказалось, что мать слегка шелудивого пёсика была чистокровной овчаркой, а отец – самым настоящим волком. Как они познакомились, я выяснять не стала, хотя версий у Людочки было много. Просто полюбила чистопородного метиса с первого взгляда. Люда назвала его Кузей, Виктор Борисыч – Кузьмой, а Борис Палыч сказал: « Кузьмич. Кузьмичок!»

    Кузьмичок быстро вырос и стал вылитым Борькой – умным, смекалистым и добытным. А ещё очень преданным. Спали они с Борей в одной постели и ели практически из одной тарелки. Кузьмич любил Борю всякого – трезвого ( что бывало крайне редко ) и  пьяного,  делящего с ним свой обед и забывающего его кормить, тихо спящего и громкоговорящего. Он смотрел на него умными, влюблёнными глазами и ловил каждый его жест.

   Утром Боря открывал дверь, и Кузьмичок пулей вылетал наружу. Пока хозяин чесал в затылке в надежде вспомнить, где он вчера припрятал недопитую с Виктором Борисычем бутылку, Кузьмичок уже кружил вокруг какого-нибудь куста. Борис Палыч бросался на шею своему добытчику и слёзно его благодарил, целуя иссохшими губами холодный собачий нос. Потом они поднимались к подросшим подсвинкам, с которыми непритязательный Кузьмичок завтракал из одного корыта. Потом кормили глупых кур, сгоняемых Кузьмичком в одну круглую стаю. А кролики…  кролики ждали Виктора Борисыча, и Кузьмичку не было до них дела.

    Подходило время обеда, то есть время поиска спиртного. Все трое спускались к дороге, по которой со свистом неслись автомобили. Боря командовал:

- Кузьмичок, налево! – и Кузьмичок смотрел налево.

- Кузьмичок, направо! – и Кузьмичок смотрел направо.

- Кузьмичок, прямо! – и Кузьмичок переходил дорогу.

   Неразлучные друзья направлялись ко мне, получали указания, деньги, терпеливо выслушивали просьбу много не пить, сердечно обещали и шли в магазин с любезными продавцами, которым не надо было напоминать, какую марку вина предпочитают их постоянные клиенты. Потом возвращались на дачу, быстро выпивали по стаканчику, закусывали ливерной колбасой, которую делили с Кузьмичком, затапливали печку, ставили на неё большую чёрную кастрюлю – запаривать комбикорм для свиней и содержательно беседовали. Когда огонь в топке угасал, Виктор Борисыч шёл в свои «апартаменты», а Борис Палыч вместе с Кузьмичком ложились валетом на диван и спали – Боря крепко, а Кузьмичок – вполуха.

    Между тем, наше разношёрстное поголовье вступало в фазу своей половозрелости.

    Куры. Куры удивляли  и ломали стереотипы. Хозяином рябого гарема был бесхвостый петух Петя, в дальнейшем переименованный в Ромео. Петя с куротоптательными обязанностями справлялся хорошо, но уж как-то больно обыденно, без пафоса. Однако,  многочисленные жены его неудовольствий не выказывали и вполне себе мирно сосуществовали до тех пор, пока не догадались о причинах его холодности. Петя от них гулял. Причем, тайно.

   Во второй половине дня, когда супружеские долги были розданы, Петя исчезал. Совершенно бесшумно он подкрадывался к соседскому забору из тщательно натянутой металлической сетки и терпеливо ждал, устремив глаза к чужому курятнику. Через время оттуда выпархивала белая курочка,  так же тихо подходила к прозрачной, но очень прочной разделительной полосе, становилась в зеркальную Петину плоскость, и  оба замирали в немом восхищении. Они часами смотрели друг на друга, иногда опуская уставшие головы, чтобы клюнуть что-нибудь невразумительное. Часам к пяти они тихо прощались и грустно разбредались по своим общежитиям.

    Люда сказала:

- Я не могу больше на это смотреть. Пойду к тёте Асе, любую курицу отдам за эту блондинку, только бы Петя не страдал.

    Соседка тётя Ася нрава было крутого, но и она, оказывается, не первый день наблюдала куриную драму.

- Забирай эту Джульетту, а то из-за любви она нестись перестала.

    И наши  Ромео и Джульетта воссоединились. Он гордо вёл её к обиталищу клана Монтекки, в наивной уверенности, что все его членши придут в восторг от красоты и изящества  юной  петушиной пассии. Он, вероятно, мечтал, как они попадают на спинки и будут дёргать когтистыми лапками, не в силах устоять от восхищения, поэтому с терпеливой настойчивостью ждал, когда переминающаяся с ноги на ногу невеста, переступит порог его дома. Но ничего такого не произошло. Куры разом подняли озабоченные поиском корма головы, до обиды равнодушно взглянули на вновь пришедшую и продолжили своё будничное занятие.

   За скромной свадебной церемонией наблюдали мы, её устроители, Люда и я. Нам бы, в головах которых было всё-таки побольше мозгов, чем у обычных куриц, следовало бы предусмотреть дальнейшее развитие событий. Но, как говориться, благими намерениями вымощена дорога в ад. И вот, что из этого сватовства получилось.

    На следующий день, ближе к вечеру, мы с Людой поднялись к птичнику  для ежедневного сбора яиц. Вся женская половина курятника уже выстроилась в очередь к своим насестам.  Не было только новобрачных. Мы стали осматривать все закоулки вольерчика и в дальнем его углу обнаружили нашего Ромео, грустно склонившегося над почти бездыханной белянкой. Её некогда шикарное оперенье было теперь кроваво – грязным, а местами проглядывали жуткие розовые проплешины. Людочка сказала: «Ах!» и бросилась к умирающей курочке. А я посмотрела на скопище ревнивиц, с невозмутимым видом входивших в сарай, и прорычала: «Убила бы гадин!»

    Джульетта погибла, пала жертвой коллективной ревности. Ромео пережил её ненадолго и умер при невыясненных обстоятельствах.

   Теперь о свиньях. До детородного возраста дожила только одна Машка – двух кабанчиков мы, извините, съели. Во избежание инцеста, т. е. кровосмешения. Машке требовалась пара, и мы её ( его ) нашли у моего кума Лёвы.

- Он из плодовитой породы, - уверял меня Лёва, - ты не смотри, что он такой дохлый на вид, Машке твоей понравится. Все толстые бабы худых любят.

- Я, вот, например, не люблю, - сказала я, несколько засомневавшись, но кабанчика взяла, потому что других вариантов не было.

- Что это? – спросила Люда, когда увидела привезённого мною «производителя», - хрущ какой-то.

- Лёва сказал, что он справится, что он племенной осеменитель, и что Машка будет вне себя от радости, когда его увидит.

- Ну, пойдёмте, - сказала Люда, недоверчиво поглядывая на худые высокие ноги и длинную узкую морду свинского жениха.

     Машке он и в правду понравился, а вот она ему, видимо, не очень. Раза три он убегал от неё к Лёве. И все три раза был выслежен и водворён на место Кузьмичком. Потом он смирился и всё-таки Машку огулял.

   Поздней осенью Люда принимала новорождённых, которых оказалось целых одиннадцать штук. Машка и Борька ( названный не в честь Борис Палыча, а так, по обычаю ) оказались достойными родителями. В холодные зимние вечера они формировали из своих горячих тел закольцованный ногами и мордами овал, в середине которого копошилось всё их многочисленное розовое потомство. До весны все поросята подросли и были проданы адыгам,  в соседний Лазаревский район для дальнейшего откорма к летнему сезону.

   А кролики…  Кролики тоже опровергали все прежние о них представления. Кролики не плодились. И это не смотря на то, что жили они в добротных клетках, специально для них купленных, питались витаминизированным кормом, спали на сене ( не на соломе! )  и были обласканы всеми членами дачного сообщества.

- Борис Палыч, в чём дело, почему кролики не плодятся?

- Ир, это ты меня, как сторожа спрашиваешь? Или как знатного кроликовода? Я что, и за их воспроизводство должен отвечать? Или ты на мою бездетность намекаешь? Нет, ты ответь, в чём конкретно ты меня обвиняешь?

- Да я…  Да я просто спросила, почему они не плодятся…

- А чёрт их знает…  Кроликов твоих…

   Итак, кролики были не рентабельны. Надо было решать их судьбу, и я сказала:

- Перерубить всех на хрен!

    У Людочки заслезились глаза и зашмыгал покрасневший нос.

- У них такие красивые глаза и розовенькие ушки-и-и-и…

    И у меня не поднялась рука. А через неделю наша крольчиха-гигантка Фрося родила. Людочка была на седьмом небе от счастья и всё пыталась пересчитать долгожданный приплод, не касаясь, однако, его руками.

- Трогать нельзя, а то не станет их кормить, если они человеком пахнуть будут.

    Через три дня я неслышно подошла к кроличьим клеткам, у которых уже стояла Люда и тихо всхлипывала.

- Что ж ты, сволочь такая, сделала? Что я теперь Ирке скажу? Я тебя, как порядочную, от смерти спасла, а ты…  ты своих детей съела.

- Перерубить всех на хрен! – скомандовала я, и их, так ничего о себе нам и  не рассказавших, перерубили…

   Вот такие маленькие трагедии. Да…  Всё равно, хорошее время было, счастливое. Но всё хорошее и счастливое когда-нибудь кончается. Кончилось и наше. Не сразу, конечно…

   Со своего балкона ни одна я любовалась моей дачей. Ещё моя мама, которая жила двумя этажами выше и по причине больных ног на улицу практически не выходила. И у неё созрел план.

- Ирочка, я решила ( она решила! ) отдать свою квартиру Кате ( моей дочке ) и перебраться на дачу.

- Позвольте, мама, это всё-таки моя дача…

- Да, но твоя дочка с мужем и грудным ребёнком живёт на квартире, а мне трудно спускаться и подниматься на пятый этаж. Я думаю, что такой вариант устроит всех.

    У меня помутилось в голове. От меня требовали жертвы, к которой я не была готова. Моя мечта разбивалась, мой сказочный теремок рушился. И я отправилась домой, на диван, смиренно оплакивать свою участь.

   Мама перебралась на дачу к своим именинам – в конце мая. Дня через три она уже слёзно жаловалась на невыносимый запах из свинарника, на раннее, не дающее нормально выспаться, кукареканье, на обилие расплодившихся с её приходом крыс, на беспричинное лаяние Кузьмичка, на вечно пьяного Бориса Палыча и его собутыльника Виктора Борисыча, на рано появившихся комаров, на роившихся мух, на досаждающих шершней, на дневную духоту, на ночную влажность…  И только на меня, создавшую ей все эти невыносимые условия,  она мне не жаловалась.

- Может, вернёшься на пятый этаж, пока не поздно?

- Нет, я пошла на эту жертву осознанно,- говорила она, - ты мне только…  балкончик пристрой…

   Я пристроила.

- … свиней истреби…

   Я истребила.

- … кур изведи…

   Я извела.

- … Бориса Павловича с собакой домой отправь…

   Я отправила.

   Крах… Полный крах! Два года она досаждала мне своими претензиями. Я возненавидела свою дачу. Я перестала пить по утрам кофе на балконе, чтобы машинально не повернуть голову к подножию самой живописной в мире горы.

  И когда ко мне пришли государственные землеустроители с тем, чтобы рассказать, какие красивые решено построить на месте моей дачи гаражи, я готова была расцеловать их в щеки.

   Маму я, с разрешения мужа, перевезла в наш гостевой домик. Дачу снесли, заплатив мне за место много денег. Разбитые мечты, оказывается, тоже имеют цену.

   Что ж, я не унываю – всё проходит, прошло и это. Многое забылось. И только Людочка помнит всё. И иногда, когда всё злободневное обсуждено, и пауза затягивается, она, робко заглядывая мне в глаза, спрашивает:

- А помнишь, на даче?...

    

   

    

Опубликовано в Литературная страница
Прочитано 726 раз
Оцените материал
(9 голосов)

Оставить комментарий

Убедитесь, что вы вводите (*) необходимую информацию, где нужно
HTML-коды запрещены

Наверх